vladimirblack

"Daffodils" (1804) By William Wordsworth (1770-1850).

I WANDER'D lonely as a cloud
That floats on high o'er vales and hills,
When all at once I saw a crowd,
A host, of golden daffodils;
Beside the lake, beneath the trees,
Fluttering and dancing in the breeze.

Continuous as the stars that shine
And twinkle on the Milky Way,
They stretch'd in never-ending line
Along the margin of a bay:
Ten thousand saw I at a glance,
Tossing their heads in sprightly dance.

The waves beside them danced; but they
Out-did the sparkling waves in glee:
A poet could not but be gay,
In such a jocund company:
I gazed -- and gazed -- but little thought
What wealth the show to me had brought:

For oft, when on my couch I lie
In vacant or in pensive mood,
They flash upon that inward eye
Which is the bliss of solitude;
And then my heart with pleasure fills,
And dances with the daffodils.


V1
Проснулся. Было хорошо.
Как облачко везде парил
И так нечаянно, легко,
В нарциссы как то угодил.
Промеж деревьев и озер
Их танцевал волшебный хор.

Так бесконечно, так легко,
Подмигивал их млечный путь.
Он протянулся далекооо –
От края к краю, как бы не взглянуть.
Тыщ десять видел я за раз,
Бутонами от так *_* качали, типо Dance.

Волнами танец плыл, ревел,
Волн были веселей цветы!
Я, как поэт, повеселел:
Цветы – компания получше, чем кусты.
Я вглядывался пристально и недоумевал –
Какое ж красочное шоу мне сегодня Бог послал.

По чесноку, когда лежу
В кушетке, мысли распустив,
Всегда на те цветы гляжу,
Задумчиво глаза закрыв.
А сердце радуется и ликует,
Пока с нарциссами душа танцует.


V2
Я – словно облачко в пути,
Как Эмо одинок, но вдруг,
Так подфартило мне найти
Златых нарциссов кучу вкруг.
Под деревцами, над водой,
Их ветер разгонял гурьбой.

Они сверкали тут и там,
Подобно звездам строя свой узор
Как млечный путь, скажу я Вам,
Он в водах отражался и мой взор
Их сразу тыщщу насчитал –
Танцующих, живых… И не устал.

Волнами танец плыл – в раздор,
Не в силах каждого унять.
Нарцисса пламенный задор,
Меня не мог не восхищать.
Так счастлив был – стоял, втыкал,
С улыбкой… Просто наблюдал.

По правде, - я когда один
Лежу, от мира отрешен,
То из кушетки – из глубин,
Плывут нарциссы, словно сон…
Вхожу и я в их тесный круг.
Танцуем – счастье, я… И луг.

Они выросли рядом… Можно сказать на соседних ветках древа этого мегаполиса. На соседних ветках, но на разных деревьях. Он был смугловат и наполнен юношеской энергией, что накапливается вместе с солнечным светом. Она всегда блистала румянами и излучала из себя влекущую силу совершенно иного рода притягательной молодости. Еще будучи совсем юными цветками жизни они засматривались друг на друга на свежем воздухе. Его притягивали её румяна и нежность черт; её загадочная сила, что всегда наполняла его. Возможно, их взгляды так и остались бы просто взглядами, как то часто бывает, но их свел случай. Вернее случайный знакомый, просто пролетавший мимо их беззаботного детства. Никто из них уже не помнил кто он был, но он сначала поговорил с ним, потом с ней и у них появилось что- то общее. Никто из них уже не помнил, о чем он говорил, осталось лишь смутное ощущение, будто он постоянно жужжал. Как то часто бывает, порой достаточно мимолетного случая, чтобы две судьбы стали одной. Так было и у них.
Не смотря на окружение косых взглядов и перешептываний, всегда сопровождающие улыбки совсем еще юных созданий, едва осознающих зарождающееся чувство; они сумели сохранить между собой ту непритязательность и отрешенность от остального мира, что часто заводит детей в далекие и неведомые посторонним миры в их фантазийных играх.
Время только и делало, что шло. Цветы жизни только и делали что росли. Вырастая и набираясь сил, их чувство росло вместе с ними, а порой казалось даже быстрее их самих. Не смелые взгляды и перешептывания сменились на чувственные взоры и… И все те же перешептывания, но уже на совершенно иные темы. На новый лад становилась и их внешность, как бы выявляя в каждом из них именно те черты, что были так любы другому. Его чувства поддерживали её в трудные холодные времена, а её чувства вселяли в него желание жить, жить и жить, чтобы только быть рядом с ней. Они как- бы дополняли друг друга и выросли столь похожими, что казались, благодаря своей стати, «отфотошопленной» парочкой с обложки глянцевого журнала. Дошло до того, что они всё стали делать вместе. Они вместе просыпались и любовались восходящему солнцу; вместе вдыхали аромат росы, радовались свету солнца, прятались в тени листьев от зноя и от дождя; вместе любовались закатом и, наконец, вместе засыпали с мыслями друг о друге.
Но время только и делало, что шло и в их жизни, после солнечного лета, наступила ранняя дождливая осень. Собственно осень для них так и прошла бы незамеченной, если бы в их спокойную жизнь не вмешались. В один из осенних дней к ним приехали люди в кирзовых сапогах и военной форме. Эти люди уже бывали у многих из их соседей, но у них почему- то все надеялись, что именно их они обойдут стороной. Но военные знали что делать и были предельно четкими и краткими в своих действиях. Не обращая ни на кого внимания и общаясь только между собой военные хватали всех без разбору своими холодными руками и, кого с силой, а кого самотеком, отправляли всех в кузов обветшалого грузовика. Никто и не думал сопротивляться, так как это было заранее бесполезно. Не то, чтобы военных было много… Но они все- же былы людьми военными. Не думал сопротивляться и он. Не то, чтобы в нем не хватало прыти… Просто он был таким рожден и вырос именно таким. Он продолжал упиваться ей, но выглядел в эти минуты чуть более печально, нежели в солнечные дни. Она его прекрасно понимала и, смирившись с судьбой, наслаждалась последними мгновеньями, что были у них в запасе…
Военный, что первым добрался до них, приметил их издалека и отправил в один переполненный грузовик. В грузовике было так тесно и шумно, что найти друг друга не представлялось возможным. Кого- то придавило снизу, кто-то наоборот норовил забраться сверху; никто даже не мог пошевелиться, не говоря уже том чтобы найти друг друга. Те часы, что они провели в грузовике, казались им самыми ужасными в их жизни. Никто здесь не знал, куда и зачем их увозят, но все знали что оттуда уже никто и никогда не возвращался. Лежа в грузовике каждый из них думал о другом и о тех моментах, что у них были и что уже никогда не вернутся. Он о тех словах и поступках, что им никогда не сказать и не совершить. Она о тех чувствах, что уедут в закат вместе с этим грузовиком и уже никогда и никому не будут доступны. Но больше всего в этом грузовике пугала именно неизвестность. Они представляли что проживут всю жизнь вместе и так и состарятся, гладя на зимний закат; что найдут смысл, посадят дерево и что уже их дети будут вглядываться в даль и радоваться жизни точно так- же, как и они когда-то… И все надежды рухнули в одночасье, упершись в грубый дощатый пол этого грузовика. Когда грузовик завелся и поехал, ожидание переросло в панику. В кузове все ушли в себя, с застывшими и ничего не выражающими лицами. Никто не плакал и не кричал. Не понимая, чего ожидать, сознание металось, запертое в камере плоти, не находя ни единой стоящей обдумывания мысли.
«Что же дальше? Смерть? А что если что- то пострашнее смерти? Хотя смерть сама по себе страшнее чем… Но об этом тоже не хотелось думать. А что если не смерть? Что если придется что-то делать? Хоть как- то отлежаться и дожить свое время, быть может, даже вместе, быть может, даже улыбаясь друг другу по вечерам, быть может, быть может… Жить.»
И эти мысли кружились внутри снова и снова, не находя за что зацепиться. И все они кончались одним словом «жить». Во что бы то ни стало, что бы ни случилось, как бы ни пришлось, только жить.
Когда уже, казалось, самообладание вернулось на привычное место, грузовик въехал в просторный ангар и остановился. «Еще три грузовика! Да сколько же можно уже сегодня!» - возмущалась женщина в штатском, отворяя кузовные засовы. Она и другие военные выгрузили всех наподобие конвейера, уходящего вглубь помещения… Нагих, их омыли холодной водой и отправили за очередную, наспех сколоченную стенку ангара. Здесь солдаты, в форме более строгой, нежели у остальных, сортировали всех по кучкам. Поврежденные болезнями и вредителями небрежно отбрасывались в одну кучу, пострадавшие в другую, а всех здоровых бережно отправляли в третью.
Заняв свое место среди «здоровых» он молчаливо всматривался в остальные две кучки. В них было много больше отчаянья, нежели в его стане. Будто бы все меньше в них повторялось слово «жить» и все больше отгонялось слово «смерть». Он смотрел на больных и пострадавших, они смотрели на него. В их взглядах зависть смешивалась с ненавистью и надеждой – ненавистью от того что они ничего не в силах изменить и надеждой, что, быть может, хотя бы здоровых ждет лучшая участь, чем их самих.
Обернувшись, они увидел ее в костюме Евы. Она давно его приметила, но ничего не сказала. Не сказал и он ей сейчас ничего. Они просто знали, что снова есть друг у друга и их надежда стала столь сильной, что, казалось, обрела свое воплощение в свежем ветре, ворвавшемся в затхлый воздух ангара в этот миг…
Когда сортировка закончилась, кучки развели по разным комнатам и там разделили на маленькие группы. Ненадолго оставшись без присмотра они были переполнены упоения надежды. Никто все еще не знал, что будет дальше; но все надеялись, что проведенные процедуры были не напрасны и убивать их после этого, по меньшей мере, просто глупо. Атмосфера была наполнена запахами надежды, гвоздики и душистого перца.
Они снова были вместе. Они смотрели друг на друга с надеждой и чувством. Чувством, пережившим и переживающим не лучшие моменты, но переживающим. Чувством, знакомым им с детства и умноженным во стократ после разлуки и переживаний. В этот самый момент казалось, что они способны пережить всё. Нет, не казалось – они были уверенны, что переживут всё, всё на свете, лишь бы быть вместе.
Группы постепенно уносили в соседнюю комнату, из которой терпко пахло уксусом. Они и не заметили, как подошла очередь их группы. Их забросили в огромную емкость и залили горячей водой. Обжигающей, но не портящей кожу горячей водой. Они сразу поняли, что это их последние мгновенья. Емкость залили водой по края и накрыли крышкой так, что никто не мог дышать. Сохраняя остатки сознания, они плавали вокруг друг друга, затаив дыхание. Он смотрел на нее, она на него и в этот самый момент они увидели друг в друге и поняли для себя, что именно сейчас счастливы как никогда. Они были счастливы, что были вместе до конца, и что их любовь прошла все испытания жизни. Ведь это значило что любовь сильнее жизни.
Когда вода совсем остыла, ее слили. Их переложили в емкость поменьше и вновь залили горячей водой, но уже с тем самым ароматом надежды, гвоздики, душистого перца и терпкого уксуса. Емкости быстро и плотно закатали крышками и отправили на конвейер. На конвейере машина маркировала полосками клея на все емкости одинаковые этикетки. Этикетка гласила «Яблоки маринованные». На этикетке не было ни слова о любви.

Hello World!